<< Главная страница

Лоуренс Дж. Питер "Принцип Питера"
Л. Степанов "Дорогами иронии"

Нуждается ли в предисловии русское издание этой книги?

С тех пор как советский читатель впервые (1971 г.) ознакомился с ней по отрывкам, напечатанным в "Иностранной литературе", ссылки на "Принцип Питера" стали мелькать и в нашей публицистике, и в повседневных разговорах. Множество наших сограждан освоилось с Принципом быстро и не без удовольствия. Оказалось, что их собственный опыт вполне подтверждает точность наблюдений профессора Лоуренса Питера, а учрежденная им новая наука - "иерархиология" - способна служить хорошей основой для проницательных оценок существа производственных и жизненных передряг, которые, как известно, преследуют нас на каждом шагу.

Когда был закончен перевод книги, которую вы держите в руках, рукопись "поехала" к машинистке на такси. Общительный водитель не замедлил поведать, что он филолог с университетским дипломом.

- И что? - осведомился я. - Разочаровались в орфографии и синтаксисе?

- Да нет, не успел. Сразу попал на работу в гороно.

- А там тупик, никакой карьеры?

- Опять мимо. Там, наоборот, меня начали двигать. Чуть не стал большим начальником на ниве народного образования. Только не мое это. Собрался с духом и ушел. Насчет Принципа Питера слышали? Можно сказать, что уберегся, не дал затянуть себя на собственный уровень некомпетентности.

Я колебался, сказать или не сказать шоферу-филологу, что он везет в пухлой папке, брошенной на заднее сиденье. Промолчал. Зато сам себе сказал твердо, что книгу Питера представлять нашему читателю нет надобности и предисловия не будет.

Это решение заодно снимало и груз переживаний, накатывавших при мысли, что автору предисловия к "Принципу Питера" крайне трудно будет увернуться от незавидной обязанности объяснять и растолковывать юмор. Единственно достойный способ подготовить читателя к встрече со смешным виделся в том, чтобы сделать вводное слово еще смешнее. Сначала, обращаясь к воображаемому собеседнику, можно было бы уважительно отметить, что он, разумеется, и сам не лыком шит, сам оценит иронию и лукавый юмор Питера, а потом решительно заявить, что это тем не менее не мешает прибегнуть и к помощи со стороны, поскольку, мол, оснований для смеха гораздо больше, чем представляется на первый взгляд. "Знаете ли вы украинскую ночь? О, вы не знаете украинской ночи!" Беда в том, что такие заявки оправдываются только продолжением. А для него требуется перо Николая Васильевича или, применительно к данному случаю, способности, превышающие талант самого писателя-юмориста, сатирика Питера. Где их взять?

Страшным призраком вставало воспоминание об одном давнишнем нашем издании Гашека. Читатель там страница за страницей сопровождал бравого Швейка, сопереживал ему во всех злоключениях и проникался праведным гневом к его притеснителям и гонителям. Узнав, как два мерзавца-полицейских оболгали и ввергли невинного Швейка в очередное несчастье, он, читатель, жаждал справедливости и живо, с полным пониманием откликался на следовавшие тут же слова автора: "На случай, если кого заинтересует, сообщаю, что Клима и Славичек живут против Ригерова сада и окна их глядят прямо на два ясеня в парке. Это большие деревья с крепкими ветвями. У комиссара Климы объем шеи сорок, а у комиссара Славичека - сорок два сантиметра". Все становилось на свои места. Вознаградив улыбкой строгий приговор писателя-юмориста, можно бы спокойно продолжать чтение. Но не тут-то было. Типографский значок после слов "сорок два сантиметра" отсылал к комментариям. А там стояло: "Гашек намекает, какая для них потребуется петля". Неужели писать предисловие, чтобы выступить таким вот прямодушно навязчивым подсказчиком? Увольте.

Разжевывать смысл сатирических иносказаний - это вообще пустое занятие. В конце концов кто сам его с ходу не постигает, кто добирается до сути лишь после усердных растолковываний, тот и потом, просветившись, все равно будет разводить руками и недоумевать, зачем же не сказано прямо, зачем было острить и скоморошничать, когда можно изложить то же самое просто и серьезно. Из книги Питера читатель узнает, что сначала ее появление в печати несколько подзадержалось как раз из-за того, что издатели, первыми попавшиеся на пути автора, страдали непробиваемой глухотой. Как ни уговаривал их Питер, что сатира предполагает "серьезность в содержании и юмор в форме изложения", они упирались и настаивали, что надо выбирать: либо уж веселиться с пустоплясами, либо не выходить за пределы добродетельно сухой учености.

И вот, в размышлениях о том, быть или не быть предисловию к русскому изданию, снова и снова возникал вопрос: как ввести читателя в курс дела, не обижая его подозрениями, будто он, подобно некоторым американским издателям 60-х годов, не способен ни воспринять, ни самостоятельно оценить добротное сочетание смешного и серьезного в книге, изначально обреченной на всемирный успех?

Приходило в голову предупредить: автор очень хитер; не проявив должной бдительности, вы можете пропустить тот миг, когда он перестает шутить и заводит разговор всерьез; может случиться и так, что, внимая высокопрофессиональной лекции Питера-педагога или задушевной речи Питера-мечтателя, вы не заметите, что автор сменил колею и движется дальше по веселой, извилистой дороге иронии. Словом, держите ухо востро.

Ну а чему бы послужило такое предуведомление? Для одних оно бесполезно, поскольку не содержит четких указаний, где же все-таки надлежит смеяться, а где следует морщить лоб и вдумываться в текст, как положено при чтении обычных, то бишь не юмористических, книг. Другие - их, надо полагать, подавляющее большинство - сами разберутся. Они сами поймут, что за проказник этот Питер, как мало он считается с предписаниями блюсти чистоту жанра, как лихо готов защищать некие свои открытия и через несколько глав или даже страниц столь же уверенно опровергать их. Таких читателей едва ли смутит, что в книге не выдерживается единство стиля, что структура ее довольно сумбурна, что у нее нет, можно сказать, плана, логически продвигающего изложение от начала к концу, да нет, пожалуй, и самих этих начала и конца. Собственное чувство юмора убережет их от раздражений по столь мелким поводам и, скорее всего, позволит с радостным удивлением отметить, что вопреки всей своей внутренней разноголосице и неупорядоченности книга оставляет впечатление нерушимой цельности и даже как бы закругленности.

В общем, доводов за то, чтобы обойтись без предисловия. было предостаточно. Тем не менее оно, как видите, появилось. И появилось главным образом по той основной причине, которая, казалось, исключала всякую в нем необходимость. Эта причина- прежние, уже состоявшиеся знакомства советских читателей с "Принципом Питера".

Действительно, спешить и заранее посвящать непосвященных в данном случае, как сказано выше, не стоит. Но нужно, судя по всему, объясниться с теми. кто встречается с Питером не впервые, кто ранее прочитал отрывки из его произведений. "Иностранная литература" публиковала их дважды. В 1971 г. это были главы из книги "Принцип Питера", имевшей подзаголовок "Почему дела всегда идут вкривь и вкось". В 1987 г. был напечатан частичный перевод другой книги, которая в оригинале появилась спустя полтора десятилетия после первой, под чем же, в сущности, только "перевернутым" названием: "Почему дела идут вкривь и вкось. пли Еще раз о Принципе Питера". Эти публикации создали у наших соотечественников вполне определенное представление о творчестве Лоуренса Питера, о круге его тем, идей, литературных приемов. Они ввели в оборот, сделали для нас крылатыми слова и выражения, описывавшие одновременно смешную и горестную тенденцию, которая подчиняет себе карьеру каждого служащего и заставляет его двигаться к уровню личной некомпетентности.

Те же произведения того же автора составляют костяк настоящего сборника. Но теперь они читаются иначе и в целом даже бросают вызов сложившимся понятиям о Принципе. В них читатель больше узнает о самом Принципе, да и выглядит он по-иному. Одним, надо полагать, это придется по душе. Другие, не исключено, огорчатся, когда обнаружат, что прежняя, знакомая простота уступила место сложности, что сатирические удары автора изрядно смягчены его рассуждениями о природе человеческого счастья и прекраснодушными попытками ответить на вечно мучающий вопрос: в чем смысл жизни? В общем, предлагаемый сборник спорит с ранее опубликованными выдержками из вошедших в него произведений. В этом споре правда, разумеется, на стороне сборника - в том смысле, в каком полнота всегда ближе к истине, чем любая из составляющих ее частей.

С первой книгой о Принципе дело обстояло относительно просто. И слогом, и смыслом своим она тяготела к единообразию. Это было повествование, целиком посвященное свежеоткрытому закону (Принципу), управляющему судьбой людей на службе, их карьерой и в значительной мере, соответственно, жизнью. Произведение это писалось, строго говоря, в два пера. Друг Лоуренса Питера Рэймонд Халл не только снабдил книгу увлекательно ярким предисловием, но и не пожалел сил на подготовку к печати основного текста. Можно только догадываться, какую роль сыграло его участие в том, что при своем первом явлении читательскому люду "Принцип Питера" предстал достаточно жесткой сатирой, не очень-то сдобренной заботами о переустройстве нашей жизни и спасении человечества. Может быть, опытный драматург Р. Халл сделал все возможное, чтобы соблюсти святую для большинства литературных жанров заповедь - бить в одну точку, "не растекаться мыслью по древу", не уклоняться от основной темы?

Как бы там ни было, но книга едко высмеивала, осуждала, обличала и отвергала. Она не была обременена утешительными предложениями о том, как поправить дела, неизменно идущие наперекосяк. Несмотря на то что в эпиграфе-посвящении читателю сулили знакомство со "спасительной для нас наукой иерархиологией", заинтересованным лицам предоставлялось самим соображать, как же обратить критический запал этой науки на созидательные цели. Выражаясь нашим расхожим языком, критика звучала неконструктивно.

В начале 70-х гг. это создавало немалое удобство для русской публикации. Заокеанская книжка, ни к чему определенному не зовущая, а лишь вдохновенно осмеивающая нравы и обычаи буржуазного, по всей видимости, общества, вполне годилась для того, чтобы смело предложить ее советскому читателю. Ничего идеологически предосудительного не было даже в том, что чужая сатира ненароком жалила отдельные недостатки в жизни нашего отечества и хлестала по кое-где допускавшимся еще у нас бюрократическим извращениям. С учетом же скромного объема книги ее и в журнальных пределах можно было печатать целиком. Ограничились тем не менее "выжимкой", которую получили немудреным способом - отсекли пару-тройку глав.

Пострадавшие тогда тексты воспроизводятся в настоящем издании. Это прежде всего глава "Предтечи" и раздел "Предварительный отчет" в главе "Государственный корабль". Читатель не преминет ухмыльнуться, заметив, что как раз в этих попавших под сокращение частях книги Питер позволяет себе не слишком-то почтительно шутить по адресу Маркса и марксизма, а также крайне легкомысленно высказываться насчет роли партии в политической жизни общества. Дела нет, что мнимая критика Маркса служит автору всего-навсего способом лишний раз напомнить о юмористической природе всесильного Принципа. Не важно, что, говоря о партии, он явно имеет в виду республиканцев и демократов в США; прямо на это не указано, а значит, бог весть, что можно вычитать в утверждениях, будто "каждая политическая партия - и это известно любому ее члену - есть иерархия" и будто "здесь существует четко обозначенная структура рангов и совершенно определенная система повышения в чинах". Короче, не без оснований можно предположить, что те, кому выпало первыми преподнести "Принцип Питера" советскому читателю, вняли предостережениям внутреннего цензора и "отжали" текст, повинуясь единственному желанию быть от греха подальше.

Но правомерно обратить внимание и на другое. Получилось, что с устранением "крамольных" глав изложение выпрямилось, освободилось от побочных сюжетов и замкнулось на описании природы и всем известных по личному опыту проявлений коварного, беспощадного Принципа. Стало быть, за вполне достоверный можно принять вывод, что отбором материала для перевода из первой книги руководила не опасливая самоцензура, а похвальное стремление донести до читателя главную находку Питера, донести в чистом виде, без дополнительно прилагавшихся литературных принадлежностей и запчастей.

В любом случае итог был таков, что книгу восприняли в единственном качестве - как богатейший источник саркастических мыслей и выражений, заостренных против бездарности, тупоумия, нелепостей, которыми одолевает нас чиновная бюрократия. Что ж, для наших читателей, для граждански беспокойной общественности это было неплохое приобретение.

В 1972 г. на книжном рынке США появилось новое произведение Питера. В нем опять поминался вездесущий Принцип, опять следовали поучительные истории о том, как он калечит жизнь людям, устремляющимся вверх по лестнице успеха. И все же создавалось впечатление, что за трехлетний срок, миновавший после выхода "Принципа Питера", автора успели подменить. Сатирик робко забился в угол. Свою ведущую роль он передал доброжелательному, но скучноватому проповеднику. "Рецепты Питера. Как наполнить жизнь творчеством, уверенностью в себе и компетентностью" - такое название заведомо отпугивало любого ценителя иронии. Да и содержание "Рецептов" при очевидном стремлении автора выписывать их с юмором никак не выводило книгу из тусклого ряда назидательных пособий на тему "как быть счастливым". Напоминания о том, как полезно дышать свежим воздухом, закалять и тренировать тело, ничего, конечно, не добавили к литературным лаврам профессора Питера. "Рецепты" в отличие от Принципа отнюдь не стали бестселлером.

У нас это произведение осталось заслуженно незамеченным, а те, кто все-таки перелистал его, готовы были склониться к выводу, что Лоуренсу Питеру предназначена судьба автора одной книги, той самой, написанной вдвоем с Р. Халлом. Но случилось иначе. В 1985 г. состоялось второе пришествие "Принципа Питера". Автор, оказывается, не сдался, не оставил намерений просветить род людской, объяснить ему, почему дела идут вкривь и вкось. По сути, он просто воспроизводил свои прежние соображения на сей счет, либо повторяя их дословно, либо пересказывая на новый лад. И все же содержание книги раздвинулось, засветилось иными гранями. Автор как бы проникся состраданием к читателю, решил не оставлять его в отчаянии и указать, что даже безжалостный Принцип не должен гасить надежды на выпрямление всего кривого в нашей личной и общественной жизни.

Во второй книге о Принципе появилась жизнеутверждающая программа действий, выдержанная в духе простейших и, несомненно, разумных рекомендаций, ранее представленных в "Рецептах". Добрые советы заниматься утренней гимнастикой и жить по совести подавались теперь тихо, под сурдинку. Зато в полный голос зазвучали призывы свернуть гонку вооружений, броситься на защиту природы, окружающей среды (в том числе от "бюрократического загрязнения"). И во избежание любых кривотолков, по существу, открытым текстом Питер объявил, что в своих целях его сатира не разменивается на мелочи и частности. Ее предназначение - служить счастью человеческому.

Новое произведение Питера тут же пошло в русский перевод. "Иностранная литература" щедро предоставила для него полосы даже не в одном, а в двух номерах. Однако объем оригинала на этот раз был по журнальным меркам великоват, и снова пришлось прибегнуть к сокращениям. При самом бережном их осуществлении "выжимка" нарушила все-таки соотношение между насмешливо-критическим и лучезарно-утверждающим началами в содержании книги. Опять по-русски получилось главным образом обличение бюрократии, осуждение ее бездушия и формализма. Померкли романтические краски, которые на самом деле расцвечивают все творчество Питера.

Советский читатель, которого стремились приобщить к творчеству Питера, получил и нем представление урезанное и несколько перекошенное. (Попутно можно заметить, что при этом произошло своего рода опровержение Принципа Питера: в данном случае дела пошли вкось по причинам, начисто исключающим подозрения, будто кто-то действовал на уровне некомпетентности.) Настоящее издание показывает, что вопреки устоявшемуся мнению вовсе не против чиновников, не против одной лишь бюрократии ополчается Питер. Не тем горит сердце автора, чтобы лишь заклеймить неповоротливость канцелярий и освободить мир от засилья столоначальников.

Конечно, есть и это. Есть целые блоки именно антибюрократической сатиры. Но, постоянно перемежаясь с иными смысловыми и стилистическими направлениями Питеровых писаний, они вовсе не господствуют, не выражают сами по себе философию автора, которой он следовал десятилетиями и которую пытался на разные лады раскрывать в каждой очередной книге.

Философия эта провозглашает самоценность личности, принимает ее за точку отсчета в любых суждениях, как бы они ни подавались - всерьез или с юмором. Из столь широко, едва ли не всеми признаваемой посылки выводится, что счастье человека не в погоне за богатством, престижем и прочими подобными химерами, а в познании индивидуальной сущности собственного "я", в умении жить, повинуясь исключительно внутренним склонностям своей души и сообразуясь со своими, всегда неповторимыми, способностями. Отсюда следуют и все дальнейшие мировоззренческие выводы и нравственные предписания, которые в конечном счете сливаются в мечту о разумном, здоровом, досконально добропорядочном обществе. Эта мечта, признаваемая автором за утопическую, несбыточную, остается для него немеркнущей путеводной звездой. И следовательно, мимоходом брошенное обещание, что "иерархиология" спасет человечество, звучит самой серьезной из всех мыслимых шуток.

Эту дорогую ему систему взглядов Питер попытался без утаек довольно прямолинейно изложить в "Рецептах". Неудача не то чтобы заставила его как-либо пересмотреть их, а лишь обратила к ранее проверенному и доказавшему свою действенность способу общения с читателем - через Принцип, через озорную иронию, которая умеет обмануть и бдительных скептиков, и ехидных циников.

Ключевое понятие в сочинениях Питера-некомпетентность. Чиновники угнетают нас своей бездарностью. Они не справляются со своими должностными обязанностями и уже поэтому становятся носителями зла, источником общественных страданий. Но в основе их видимой порочности лежит первородный грех: они позволили себе подняться на уровень личной некомпетентности. Да, доля вины лежит на существующей системе продвижения по службе, но надо же и самим думать, надо знать себя и постоянно помнить, что любая лакомая должность может обернуться каторгой, разрушением личности, генератором тягостных переживаний, если окажется не по плечу занявшему ее служащему. Читая Питера, постепенно начинаешь понимать, что он не столько гвоздит бюрократа, сколько сокрушается по поводу горькой судьбы человека, неосмотрительно поддавшегося соблазну подняться лишней иерархической ступенькой повыше.

К тому же далеко не одни бюрократы населяют произведения Питера, и не только они становятся жертвами Принципа. Ученые и домохозяйки, солдаты и автомеханики, учителя и ученики, мужья и жены, а при ближайшем рассмотрении целые страны и народы, да и человечество в полном составе попадают у автора в число тех, кто, позволяя себе увлечься вожделениями ложно понятого успеха, рискует попасть на уровень некомпетентности и поплатиться за это бедами и скорбью. В случае с человечеством угроза приобретает апокалипсические очертания - ему может не хватить компетентности, чтобы выжить.

Открытая, искренняя, часто очень наивно выражаемая преданность вековечным идеалам гуманизма выделяет Питерову сатиру среди множества близких по жанру произведений других авторов. Своим подчеркнутым человеколюбием она прежде всего и отличается, например, от "Законов Паркинсона", для которых предмет, достойный наибольшего внимания, - не личность, а общество. Здесь, видимо, лежит и корень разногласий, подстегнувших полемику между Питером и Паркинсоном. Хотя со стороны она может восприниматься как всплески взаимной ревности двух прославившихся сатириков, уместнее все-таки отметить, что их обмен наукообразными колкостями есть отзвук глубоких идеологических расхождений. Если коротко, то это спор между убеждением, что любому человеку открыта дорога к счастью (Питер), и уверенностью, что среди кандидатов на счастье достойных должно отобрать общество (Паркинсон).

Вот, стало быть, о чем предлагается размышлять читателям Питера. Иначе, как он прозрачно намекает, Принцип останется забавой для праздных умов. Насколько приемлемо приглашение автора подняться вместе с ним до голубых высот непритязательно оптимистической философии? Настоящий сборник предоставляет возможность каждому решить этот вопрос самостоятельно.

Сборник не просто объединяет под одной обложкой все три помянутые произведения Лоуренса Питера. Здесь они представлены не рядом, не поочередно, а в сплаве, как единая книга. За основу взято последнее сочинение - "Почему дела идут вкривь и вкось". Оно вошло в сборник с самыми малозначительными сокращениями. Как бы внутри него самостоятельными главами, разделами и тематически цельными отрывками разместился текст первой книги о Принципе - тоже практически полностью. Отдельные главы и пространные пассажи взяты и "подверстаны" из "Рецептов".

Конечно, такая вольность, проявленная при составлении сборника, нуждается в оправдании. Следует, видимо, объяснить, почему пойти этим путем было и желательно, и возможно. Сначала, естественно, была идея соблюсти обычный порядок - поместить целиком все три произведения, скажем, в хронологической последовательности. Но тогда пришлось бы дважды, а то и трижды напечатать десятки страниц совершенно или почти одинакового текста. Можно было бы убрать повторения. Но это грозило разрушить несущую опору любого произведения, из которого были бы сделаны соответствующие изъятия. Возникал тупик, выход из которого и был найден в том, чтобы слить, сплести все три книги в одну.

Проблема несовместимости тканей не вставала. Питер, как уже было сказано, десятилетиями оставался верен себе. Верен не только своим убеждениям, но и манере смело, даже бесшабашно, менять почерк, перебивать себя, "разводнять" сухомятку сверхученых рассуждений лирическими воспоминаниями о прошлом и мечтами о будущем. Так что, если в этой его "сводной" книге изложение часто не отличается плавностью переходов, не спешите с выводом, будто тут проступают грубые швы. выдающие неоднородность разных произведений. Каждое из них "неоднородно" внутри себя или многомерно, многопланово, что по-своему и облегчило их соединение.

Действительно, разные книги легко увязались между собой именно потому, что Питер сам допускал сочетание любой литературной формы с любой иной. И достаточно было просто устремиться по его стопам, то есть протянуть через весь сборник по видимости бессвязно, как бы в неряшливой перебивке дюжину разно-жанровых линий.

 

В предисловии к этой книге можно не сообщать обычных биографических сведений об авторе, потому что о главном в своей жизни он рассказывает сам. Можно не вдаваться в историю открытия Принципа, потому что эта сюжетная линия тоже особо прочерчена в сборнике. С нею тесно связано, но все же сверкает независимостью блестящее эссе -вводное слово Рэймонда Халла. В сборнике оно помещено полностью, хотя и в три приема. Самое смешное у Питера прикрыто заумью ученого трактата, знакомящего с первыми шагами и ошеломляющими достижениями новой науки "иерархиологии". А параллельным курсом движется вереница анекдотов, прибауток, забавных исгорий - для тех, надо полагать, кого приходится щекотать, чтобы смеялись.

Кто не поленится и выпишет из сборника приводимые Питером изречения великих и малоизвестных людей, тот обзаведется маленькой, но богатой энциклопедией мудрой и острой мысли. Еще одна линия - взвешенное, раздумчивое обсуждение загадок педагогического мастерства. Своей исходной профессии учителя Питер, таким образом, тоже не изменяет. Может быть, именно она придает нравоучительный уклон рассуждениям автора, которые развертываются по другим линиям - о биологии и психике человека, о прошлом, настоящем и будущем человечества.

А все это вместе, как ни странно, сатира. И действительно ведь сатира, хотя автор всего-навсего хочет поведать миру, что всякий человек-кузнец своего счастья. Как же получается, что читателя вдруг охватывает веселое любопытство и увлекает его на дорогу, ведущую к познанию этой приевшейся истины? Таково чудесное свойство хорошей литературы. Она умеет "представить новые веши как хорошо знакомые, а всем известное изобразить как нечто новое". Это слова Теккерея. Питер приводит их в самом начале книги, как бы раскрывая, на что он рассчитывает, когда предлагает читателю одновременно и нечто поражающее новизной (Принцип), и совсем древнее, набившее оскомину ("уймись, будь добрым и непритязательным").

Трудно сказать, способен ли сатирик-моралист Питер наставить кого-нибудь на путь добродетели, избавить от жажды наращивать имущество и обрастать чинами. Никак, даже приблизительно, нельзя измерить его возможный вклад в борьбу с бюрократическими уродствами. Воспитательная и преобразующая роль литературы - это вообще, как известно, уравнение со многими неизвестными. Но отсюда вовсе не следует, что, признав литературные достоинства сочинений Питера, надо лишить его уже присвоенного титула "союзника, подоспевшего ко времени", как совершенно верно назвал его в послесловии к одной из предшествующих публикаций Е. Амбарцумов, работы которого всегда отмечены порывами публицистической страсти. Питер, бесспорно, союзник перестройки. За нее голосует каждая его строка. И это определяется не только антибюрократической начинкой его сатиры. К месту и ко времени приходятся те мысли, которые высказываются или навеваются по ходу рассуждений Питера о некомпетентности (и компетентности).

Лоуренс Питер - да простится мне это замечание! - сам частенько выказывает себя жертвой им же высмеянного "комплекса Сократа". Он проповедует, поучает. Профессиональная, видимо, склонность к дидактике могла бы вовсе погубить его как писателя, если бы не спасительный юмор. И вот, всякий раз, как разговор заходит о компетентности (а это, стоит подчеркнуть еще раз, центральная для автора тема), он добивается почти невероятного: убеждает, что у него надо именно учиться, что его уроки надо усваивать. В чем тут дело? В силе личного примера. Если некто толкует о честности, вы станете внимательно вслушиваться, как только удостоверитесь, что речь эта исходит из уст безукоризненно честного человека. И так всегда. О нежности надо говорить нежно. О любви - с любовью. О совести - по совести. Питер пишет о компетентности компетентно.

Его простейший и до очевидности правильный постулат о том, что каждый должен выполнять свою работу умело, со знанием дела, то бишь компетентно, повис бы в воздухе, если бы автор не показал, что он сам компетентно справляется с избранной им ролью открывателя и толкователя своего Принципа. С невозмутимым видом он преподносит Принцип как обобщение жизненных реальностей. Это и впрямь не выдумка, рожденная всего лишь необузданной фантазией. Оглянитесь и убедитесь -вокруг сколько угодно свидетельств, что Принцип заключает в себе сущую правду. Поэтому извольте принять его именно в этом качестве. Вместе с тем, чтобы удержаться на уровне компетентности, исследователь не смеет перебарщивать. Открыв новый "закон" общественного развития, он обязан, хотя бы в свете печального опыта некоторых предшествеников, оговориться, что подмечена только тенденция, что ее, возможно, искажают и даже опрокидывают действия иных сил и что, наконец, вообще не все так просто. Главное - уберечься и других уберечь от категоричности. Сделать это можно по-разному. Питер добивается нужного результата смехом, юмором. Так что в итоге каждому становится ясно, что его пригласили на обсуждение занятных, заслуживающих внимания вещей, о которых, впрочем, он волен иметь собственное суждение.

А теперь, прежде чем Рэймонд Халл попросит вас набраться мужества и приступить к чтению книги, загляните на минуту в переводческую кухню.

Ни одна наука не обходится без создания собственного языка. И придуманная Питером "иерархиология" потрудилась в этом отношении в высшей степени плодотворно. Она выработала терминологию, единственно пригодную для описания исследуемых ею явлений и найденных закономерностей. Необходимость передать эту терминологию по-русски для переводчика означает одновременно и увлекательную, и особо сложную задачу.

С нею блестяще справился М. Арский, который переводил "Принцип Питера" в 1971 году. Его перевод действительно выше всяких похвал. Но теперь, когда три произведения Питера слились в одно и надо было позаботиться о единстве слога всего сборника, пришлось заново переводить и ту, первую, книгу. Однако просто невозможно было не сохранить все его замечательные находки - из тех, что озаряют переводческую работу, как праздник.

В оригинале, по-английски, нет, например, даже намека, помогающего сообразить, что описываемые Питером способы служебного продвижения по-русски могут быть преподнесены так точно и так образно, как удалось сделать Арскому, - "Рука", "Локти". Требовалось найти понятное по смыслу и на русское ухо звучащее "по-иностранному" имя учительницы, которая медленно, размеренно произносит каждую фразу. Мисс Послогам - тоже находка. Так и осталось.

Но надо и покаяться перед давними нашими почитателями Питера. Они не найдут в сборнике ряда успевших войти в употребление формул, словосочетаний. Не будет, скажем, многим почему-то полюбившейся "ударной возгонки". Вместо нее -"возвышение пинком". Что лучше? Дело вкуса. "Пас в сторону" заменен более близкой к духу и букве оригинала операцией "Изящно-в-сторону". "Прополка иерархии" была просто ошибкой. Ее пришлось исправить уже в публикации 1987 г., и теперь это "Шелушение иерархии".

Множество событий разворачивается у Питера в Эксельсиор-сити. Читателю, не имеющему особой лингвистической подготовки, такое название города ничего не говорит. Просперити-сити, как это было в первом переводе, тоже не слишком прояснило суть. В настоящем сборнике город называется Триумф. Так что, когда при чтении книги перед вами начнут открываться двери его учреждений, будьте готовы встретить там людей, упивающихся своими успехами.

 


Закончить это вводное слово придется на самой грустной ноте. Глубокой осенью 1989 г., когда книга уже была готова к набору, Лоуренса Питера не стало. Покинутому им миру он оставил наследство, которым будут дорожить все умеющие читать - включая теперь и тех, кто читает по-русски.

Л. Степанов

Конец текста


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация